Захват Иерусалима

Когда все осадные приспособления были готовы и великие труды наши подошли к окончанию, князья устроили совет и сказали: «Пусть каждый человек приготовится к бою на 14-е. Пока же пусть все пребывают на страже, молятся и творят милостыню. Повозки вместе с мастерами пусть будут впереди с тем, чтобы мастеровые снесли стволы, колья и жерди, а девицы пускай плетут фашины из прутьев. Повелевается, чтобы каждые два рыцаря изготовили один плетеный щит, либо лестницу. Выкиньте прочь всякие сомнения насчет того, чтобы сразиться за бога, ибо в ближайшие же дни он завершит ваши ратные труды». Все это было тщательно выполнено. Затем постановили, кто из князей, действуя со своими людьми, какую часть города будет атаковать и в каких местах будут пущены в ход осадные орудия, а также какие именно.

Сарацины, видя, что у стен города расставлено множество осадных приспособлений, которые тут были изготовлены, так хорошо укрепили менее прочные места стен, что некоторым казалось безнадежным делом брать их. С наступлением дня, назначенного для приступа, герцог Готфрид и граф Фландрский, а также герцог Нормандский, удостоверившись, что сарацины подготовляют против наших осадных орудий столько оборонительных укреплений — и каких! — всю ночь перевозили свои орудия, тараны и подвижные башни к той части города, которая расположена между церковью св. Стефана и Иосафатской долиной. Вы, те, которые это читаете, не думайте, что это был маленький город и что тут не требовалось каких-либо особенных усилий. Ведь от того места, где все эти, разобранные на части, орудия были изготовлены, до того, где их собрали, была целая миля.

И когда занялась заря и сарацины увидели все орудия и палатки, перенесенные сюда под покровом ночи, они были поражены ужасом. Да это поразило не только сарацин, но и нас самих. Тут уж всякий из верных мог въяве убедиться, что с нами десница господня.

<...> И вот уже настал день, определенный для сражения, и завязался бой. Но прежде всего мы хотим заметить вот что: по нашему мнению, а также по мнению многих других, в городе было тогда до 60 тысяч мужчин, годных носить оружие, за вычетом малолетних и женщин, которым не было и числа. А из наших пригодными к оружию было, как мы считали, не более 12 тысяч; да к тому же у нас имелась масса калек и бедняков. Рыцарей же в нашей рати было 1200 или 1300 и, как я полагаю, не более. Мы говорим это затем, чтобы вы поняли: все, будь то малое или великое, что предпринимается во имя господне, делается не вотще, — об этом и будет рассказано на следующей странице.

Едва наши начали придвигать башни к стенам, со всех сторон полетели камни, пущенные из метательных орудий, и стрелы, бесчисленные, как град. Но слуги божьи терпеливо вынесли все это, порешив в своей вере либо погибнуть, либо уже теперь отомстить за себя неприятелю. Битва шла без каких-либо признаков победы; но когда наши пододвинули орудия к стенам, оттуда стали бросать не только камни и пускать стрелы, но и стволы деревьев и зажженные пуки соломы; потом они начали кидать в наши орудия просмоленные, намазанные воском и серой деревяшки, обертывая их в горящие тряпки. Я говорю, что они были со всех сторон обмазаны серою и еще утыканы гвоздями для того, чтобы куда бы ни попадали, цеплялись, и цепляясь, воспламеняли бы. Деревья же и солому кидали, чтобы хоть пламя остановило тех, кого не могли сдержать ни меч, ни высокие стены, ни глубокий ров. В тот день сражение длилось с рассвета до заката солнца — никогда, думается, не было содеяно ничего более изумительного. И все мы неустанно взывали ко всемогущему богу, величая его нашим предводителем и поводырем и полные веры в его милосердие.

Но пришла ночь и удвоила страх в обоих вражеских лагерях. Сарацины боялись, как бы наши не овладели городом посреди ночи или как бы они хотя бы на следующий день, уже взломав предстенные укрепления и засыпав ров, не одолели бы и внутреннюю стену. А наши опасались лишь одного: чтобы сарацины не подожгли каким-нибудь способом придвинутые к стенам орудия, упрочив тем самым свое положение. Потому-то обе стороны наблюдали друг за другом, трудились без устали, в заботах никто не спал.

Здесь — твердая надежда, там — сомнение и страх. Одни, добровольцы, действовали именем бога, с намерением взять город; другие, вынужденные против своей воли сопротивляться, поступали сообразно законам Магомета. Вы сочтете чудом те усилия, которые были затрачены за ночь обеими сторонами... С наступлением утра нашими овладел такой пыл, что они подошли к самым стенам и придвинули туда свои орудия. И сарацины тоже изготовили столько орудий, что каждому нашему противостояло девять или десять и таким путем понаделали множество помех нашим стараниям. Между прочим, этот день был как раз девятым, о котором некий священник предрекал, что город будет взят именно в этот день. <...>

Уже наши орудия были разбиты ударами бесчисленных камней, и наши валились от усталости, многие были утомлены до крайности. И все же нам еще оставалось божье милосердие, никогда не победимое, никогда не одолимое, всегда ниспосылаемое среди величайших опасностей.

Поистине негоже обойти один случай, а именно тот, когда две женщины хотели околдовать одно из наших камнеметательных орудий: камень, с силою выпущенный из него, угодил в этих женщин, творивших чародейство, и убил наповал вместе с тремя малыми девочками; удар этот, исторгнув их души, отвратил чары колдовства.

Когда же около полудня все наши пришли в смятение — и от изнеможения, и от отчаяния — ведь каждому из наших противостояли многие противники, да и стена была прочна и высока, и у неприятеля всего было вдоволь, к тому же врагам благоприятствовали те самые обстоятельства, которые нам шли во вред, — посреди такого смятения в наших рядах и, напротив, подъема в рядах неприятелей, явилось нам божественное милосердие, которое превратило нашу печаль в радость, да не отвратится она от нас никогда. Уже было подействовали кое-чьи советы отвести орудия, часть коих вовсе сгорела, другая была разбита, — и вот, в этот самый миг некий рыцарь, стоявший на Масличной горе, стал размахивать своим щитом перед теми, кто был от воинства графа Тулузского, и прочими, словно подавая тем самым знак, чтобы двинулись на город. Кто был этот рыцарь, мы так и не сумели разузнать. Ободренные этим знамением, наши, уже было изнемогшие, пустились бежать к стенам, другие начали приставлять лестницы и закидывать веревки. Какой-то молодой воин зажег стрелы и стал пускать их в мешки, которыми обкладывались укрепления, что сарацины сделали как раз с воздвигнутыми напротив деревянной башни герцога и обоих графов; набиты же мешки были хлопком... Огонь, разгоревшись здесь, обратил в бегство тех, кто оборонял укрепление. Тогда герцог и находившиеся с ним. быстро перекинули щитовое прикрытие из сплетенных прутьев, которое закрывало башню спереди — сверху до середины, и, сделав мост, неустрашимые, стали таким образом прорываться в Иерусалим.

Среди первых ворвались Танкред и герцог Лотарингский, — и сколько они пролили в тот день крови, едва ли можно поверить. Потом поднялись на стены и все остальные, и сарацины сникли. Удивительное, однако, дело: уже когда город был захвачен французами, тем, кто был с графом, сарацины все еще оказывали сопротивление, словно и не были разгромлены наголову. Но вот наши овладели укреплениями и башнями города, и тут ты увидел бы поразительное зрелище: одни из сарацин были с разбитыми головами, что являлось для них более легкой смертью; другие, пронзенные стрелами, вынуждены были бросаться с укреплений; третьи долго мучились и погибали, сгорая в пламени. На улицах и площадях города можно было видеть кучи голов, рук и ног. Пешие и конные то и дело натыкались на трупы, валявшиеся безо всякого.

<...> В храме Соломоновом и в его портике передвигались на конях в крови, доходившей до колен всадника и до уздечки коней. По справедливому божьему правосудию то самое место истекало кровью тех, чьи богохульства оно же столь долго переносило. Когда город был переполнен трупами и кровью, некоторые из неприятелей искали убежище в башне Давида и своей десницей просили графа Раймунда сохранить им жизнь, и сдали ему эту крепость.

По взятии города драгоценным зрелищем было видеть благочестие пилигримов перед гробом господним и как они рукоплескали, ликуя и распевая новый гимн богу. Ибо сама душа их несла глас восхваления богу, победившему и торжествующему, глас, который не выразить словами... День этот прославлен навсегда, ибо это день погибели язычества и утверждения христианства.

(с) Раймунд Ажильский

Ниасилил. Хоть и не стехи

Цитата:

от: Юра.
Ниасилил. Хоть и не стехи

И сколько еще разной хрени делалось под именем Господа.

А есть какие-то "традиционные" картинки, связанные с этим? Ну, типа - Суворов в Альпах, Петр в виде пупса под Полтавой, Егоров с Кантарией, опять же...

Цитата:

от: no ifs no buts
А есть какие-то "традиционные" картинки, связанные с этим? Ну, типа - Суворов в Альпах, Петр в виде пупса под Полтавой, Егоров с Кантарией, опять же...

enfant terrible исчез в ватиканских "кладовых".

Цитата:

от: no ifs no buts
А есть какие-то "традиционные" картинки, связанные с этим? Ну, типа - Суворов в Альпах, Петр в виде пупса под Полтавой, Егоров с Кантарией, опять же...

В ТУ эпоху... не могло быть такого, а сейчас ТА эпоха слишком далека...

Цитата:

от: enfant terrible
В ТУ эпоху... не могло быть такого, а сейчас ТА эпоха слишком далека...

Ну, Леонардо от эпохи Тайной Вечери тоже далек был. Я ж не про репортаж с места события. Картинка могла появиться и веков на пять позже.

Цитата:

от: stoler
И сколько еще разной хрени делалось под именем Господа.

То же самое и я бы сказал...

Цитата:

от: The Preatorian
Цитата:

от: stoler
И сколько еще разной хрени делалось под именем Господа.

То же самое и я бы сказал...

Да была б склонность херней заниматься, а имя всегда найдется.

Цитата:

от: no ifs no buts
Цитата:

от: The Preatorian
Цитата:

от: stoler
И сколько еще разной хрени делалось под именем Господа.

То же самое и я бы сказал...

Да была б склонность херней заниматься, а имя всегда найдется.

И с этим тоже невозможно не согласиться. :D

Цитата:

от: no ifs no buts
Цитата:

от:enfant terrible
В ТУ эпоху... не могло быть такого, а сейчас ТА эпоха слишком далека...

Ну, Леонардо от эпохи Тайной Вечери тоже далек был. Я ж не про репортаж с места события. Картинка могла появиться и веков на пять позже.

Подробнее

Ну не знаю... для меня самый сильный "клип" той эпохи - книжная миниатюра, изображающая Филипа и Ричарда, держащихся за руки, что символизирует вовсе не ахтунк, а готовность христианских государей вместе бороться с исламским терроризмом :) А если говорить о Средневековье вообще, то самым сильным "клипом" однозначно является Часослов г. Беррийского :)