Лимонов:
– Давайте воздержимся от таких резких определений. А посмотрим, что произошло. Существует оперативная съемка, существует фильм НТВ, который плохой фильм, глупый, как обычно. Но внутри фильма НТВ есть оперативная съемка. Я человек, как и сам сидел, получил по приговору четыре года и видел немало видеоматериалов и аудиоматериалов, и меня, кстати, самого судили по аудиокассете. Это подлинная оперативная съемка. Она плохая, часто можно услышать о том, что сейчас качество повышается. Ничего не повышается – оперативную съемку всегда делать сложно, трудно. Ее где-то кому-то пристраивают куда-то в карман, в петлицу. Поэтому она все равно вынужденно скачками, несовершенная. Но это настоящая съемка. На основании этой съемки можно сказать, что люди, которые занимаются подобными вещами, Гарри Каспаров называл это демонтаж режима, не должны себя ставить вот в подобные двусмысленные положения. Когда при них официальное лицо страны, которая недавно вела войну с Россией, ведет такие разговоры. Очутись я случайно в этой ситуации, я бы сказал, нет, извините, мне здесь не место. Я встаю и ухожу, потому что я абсолютно уверен, что возможность видеосъемки, прослушки, огромна. Остолопы и олухи, зачем слушали? Вот первый упрек. Да даже не уголовная статья. Вы кто? Вы занимаетесь политикой, либо вы просто какие-то несмышленые глупцы? Второе, если ты занимаешься такими вещами, и ты попал в такую ловушку, то ты, кто такой? Чего ты стоишь? Это следует сказать последователям Удальцова. Человек, который дал себя поставить в такую чудовищную ситуацию. А дальше, уже следствие всего этого. Было понятно, что Следственный Комитет профессионально первыми выхватит товарища Удальцова. Хотя они, насколько я помню на этой оперативной съемке, ни слова не говорят, ни один, ни другой. Тем не менее, их берут для того, чтобы оказать на них давление и чтобы они дали показания на Удальцова или на кого-то, кто может быть выше всего этого. Обывателю кажется это чепухой, что там говорит Таргомадзе, что поддакивает Удальцов. На самом деле, это самый настоящий ядреный материал для уголовного дела. И тут никуда не денешься. Вот исходные данные такие: хочет следствие, не хочет. И, конечно, следствию это на руку: есть уголовное дело по Болотной площади, по 6 маю. Им это на руку и говорить, вы давайте ребята, это провокация. Это не провокация. Это глупое поведение Удальцова и его товарищей, самоубийственное поведение. При этом еще Удальцов заявляет, что якобы такие встречи у него происходят все время. Если ты все время ставишь себя в такую ситуацию, возникает вопрос: а ты достоин ли занимать позицию лидера, лидера кого-либо. Ты с собой справься каким-нибудь образом.
Гришин:
– Провокацией было бы, если бы там был оперативник ФСБ, который бы говорил, что я от ЦРУ или я от Березовского и т.д. Тогда бы это было провокацией. Там такого нет.
Лимонов:
– Я оцениваю все это с точки зрения противника режима, который… 18 лет я нахожусь в ситуации, когда я вынужден следить за каждым своим словом. Даже в шутку я не могу ничего сказать. Не могу и не хочу. Я у себя дома не говорю ничего. Я прихожу куда-то, стараюсь встречаться с людьми, потому что были случаи, когда меня, например, фотографировали на встречах. Надо быть чрезвычайно осторожным. И после этого пенять на кого-то и говорить: а нас подслушали. А могли подслушать все, кому не лень. Любая разведка: грузинская. Если это было в Минске, то КГБ минское, они славятся своими интересами к происходящему в мире.
Яковлев:
– Но все же, та запись, в которой присутствует Удальцов, Таргомадзе и тот человек, фамилию которого мы 15 раз произнесли в эфире, Развозжаев, это реальность? Это действительно попытка демонтажа системы. Такой революционный заговор на деньги грузинских каких-то персон. Или нет, или это подставочка?
Лимонов:
– Я, зная Удальцова давным-давно, считаю, что у него для исполнения каких-то пожеланий грузинского его собеседника, у него нет кадров. У него нет подобной решимости, у него нет нужной осторожности. И мне кажется, нет никакого желания. Мое мнение, что он был обеспокоен, скорее всего, возможностью получения каких-то денежных средств. Опять таки, я далек от мысли, зная Удальцова, что он положит себе эти деньги в карман. Вовсе нет. Он является лидером политической организации. Он, наверное, употребил бы эти деньги на свою организацию. Всегда есть, за что заплатить, а расходы огромные. Политическая партия в России, как сказала Хакамада, обходится в 50 тысяч долларов в месяц. Вот Удальцов и говорил о каких-то 35 тысячах. Дальше этого, я думаю, ничего бы никуда бы и не пошло. Но, заставь дурака богу молиться… Я очень жесток с ним, потому что знаю его много лет, он и лоб расшибет. Теперь мы видим, как за него пока страдают другие люди. Вы заметили, как Удальцов, есть же запись, первый канал продемонстрировал допрос Удальцова в Следственном Комитете…
Гришин:
– Где он говорит, что это были друзья Лебедева.
Лимонов:
– Он говорит, знакомые Лебедева. Для меня, для моего тюремного уха, это не корректно, мягко говоря. Можно сказать проще, человек перевел стрелки на Лебедева. Либералы, которые в восхищении от того, что происходят, они не чувствуют этой тонкости. Они не понимают, что человек просто так вложил парня. Потому что теперь уже Лебедев является организатором всего этого дела. Что там будет, я не знаю. Мне кажется, следователи были такому обороту дела очень довольны. Потому, что одно дело, сажать Удальцова, который известен теперь. Хочешь – не хочешь, это проблемы. Будут говорить: режим зверствует. А, другое дело, посадить сейчас Лебедева. Теперь взялись за Развозжаева. Мое мнение, что он не выдержал. Потому что сам факт, что он написал 10 листов и чистосердечное признание, это форма обращения человека в Следственный Комитет. Это не просто какое-то там: «Я от чистого сердца…». Это форма, которая заключается в том, что он, наверное, признал те обвинения, которые им предъявили уже. Ведь было уголовное дело возбуждено. То есть он признал и событие, и встречу и все такое. И это, конечно, наверное, является результатом определенного давления на него. У меня нет материалов, что с ним происходило. Я не знаю. Я знаю, что происходило в Лефортово, когда я сидел. Подсаживали людей и давили следующим образом: человек мог просто открыть тебе комментарии к Уголовному Кодексу и сказать, смотри, что с тобой будет. Вот эта статья – гляди, до 12 лет. А эта – до 20. И, конечно, это очень действует. Иногда бывают случаи, когда следователи предъявляли обвинение по тяжелой статье, чтобы напугать человека до потери сознания, а потом переквалифицировали через месяц и убирали эту статью. Надо быть подготовленным человеком. Теперь что мы имеем? Мы имеем 10 страниц чистосердечного признания. Это документ для суда. А то, что брошенная фраза Развозжаевым: «Меня пытали два часа», – ее будут расследовать. Опять таки, будет расследовать Следственный Комитет. И что они нарасследуют, мы увидим. Более того, теперь Развозжаев, может быть, когда настанет день суда, он может отказаться от своих показаний. Такая практика бывала. И сказать, что я дал свои показания под давлением. Но это тоже судья, примет – не примет. Теперь есть второй человек, Лебедев. Сейчас он сидит и думает: «Развозжаев написал, – ему уже, наверное, прочли. Его уже сегодня вызвали на допрос, и сказали: «Вот мы вам зачитаем показания вашего товарища. Идите и думайте после этого». Там это обыкновенная следственная работа. Обывателю кажется, что это ничего. Ну, сказал там Удальцов. Но это на кухне может говорить безответственный человек. А Удальцов не имел права присутствовать в этом месте с этими людьми. Более того, он не имел права даже поддакивать.
Гришин:
– Ежели бы он сказал, когда звучали эти предложения по поводу чеченцев, по поводу этой железной дороги. Если бы он встал и сказал: «Я не буду говорить с вами об этом», – и ушел. Не было бы ничего, я думаю. Но есть один нюанс. Я сегодня говорил с одним человеком, который достаточно близок к следствию, которое проходит. Я ему говорю, что его пытали. На что он мне ответил: «Саша, если бы его пытали, то признание, что встреча была, что это обсуждалось на самом деле и прочее, это один лист протокола, ну, максимум два. Но он сел и своей рукой написал 10. Причем он написал даже такие вещи, которые мы не знали и о которых мы его не спрашивали». Я не знаю, я уверен, что он, безусловно, подвергался какому-то воздействию. Может быть, даже ему, скажем так, завуалировано, когда его приняли в машинку, ему намекнули на судьбу Гангадзе. Вполне возможно.
